Глава одиннадцатая

Сине-красные разграничители плавно колыхались на голубой глади, разрезая её на четыре полосы. Эльза бросила взгляд на электронные часы. Мигнуло 22:11. Идеальное время. Бассейн почти пуст. Знать бы об этой уловке раньше.

Она натянула шапочку, которая из-за густоты волос нелепо повисла на макушке, будто была предназначена не на эту голову. Ладно. Всё равно никто не увидит. Чёрные кроксы, грубые, явно не её размера, остались одиноко стоять на мокром кафеле.

Металлическая лестница обжигала ступни. Один шаг, второй, третий. Вода дошла до пояса, и тело обдало особенной прохладой, от которой на секунду перехватывает дыхание. В нос резко ударило хлоркой. Но сегодня запах не раздражал. Сегодня хотелось, чтобы хлорка добралась до самого нутра, вымыла всё, выела, как ржавчину.

Лето было невыносимым. И дело не в жаре.

Эльза поднырнула под волногаситель. Тело сразу отдалось воде целиком, словно вспомнило что-то, чего сама она вспомнить не могла. С каждым гребком в голове становилось спокойнее. Скандалы, дурацкие разговоры, лица, которые хотелось забыть – всё отступило, потеряло объём, значение, сделалось плоским, как текст на экране, который можно просто стереть.

Но Дьюк не стирался.

Дьюк.

Господи, что за имя. Так зовут крупных псов в йоркширских поместьях. Или гусей – тяжёлых, надутых, с претензией. Но никак не мужчину сорока пяти лет. Хотя – мужчину ли? Иногда казалось, что он застрял где-то между тридцатью и шестнадцатью и принципиально отказывается выбираться во взрослую жизнь.

Наедине он был невозможен. В хорошем смысле. Говорил так, что всё время хотелось записывать, словно он знал всё устройство мира. Его мысль шла уверенно, с неожиданными поворотами, словно река, которая сама не знает, куда вывернет, но точно знает, что дойдёт. Иногда за ней было тяжело угнаться.

На людях, на людях Дьюк становился другим. Каким-то невнятным, неуверенным конформистом. Вот хотя бы этот эфир. Убеждённый социалист, человек, который часами мог разносить в щепки всю правую повестку, оказавшись перед камерами напротив двух лощёных демократов, закивал. Соглашался, улыбался, поддакивал. Произносил их слова, словно их же голосом.

Эльза оттолкнулась от бортика. Что-то жгло где-то под рёбрами. Это был стыд, как будто он предавал не свои принципы, а её.

Обычно после дебатов у них был небольшой ритуальчик: бар, приятели, пачка сигарет, виски, обещание меньше выпивать. Но не сегодня.

Подплыла к бортику. В запотевшем стекле панорамных окон что-то мелькнуло. На секунду показалось, что на неё смотрит не её лицо. Квадратная челюсть, лохматые волосы, прищур с сеткой морщин. Вылитый Дьюк.

Она часто видела его там, где должна была видеть себя. Иногда граница между ними истончалась настолько, что сложно было сказать, какая мысль её, а какая его.

Набрав воздуха в грудь, так что рёбра заныли, она нырнула глубоко, чувствуя, как толща воды сомкнулась над ней – плотно, окончательно, превращая тело в точку.

Острый холод ударил в него до костей, будто кто-то вылил ему на голову целый бассейн. На миг ему показалось, что он чувствует хлор, что сдирает с горла слизистую. Он разлепил веки. Часы на тумбочке показывали 23:11. Он отключился, как зверь, и не помнил как.

Простыня под ним была мокрая: пот или остатки вечера, уже не разобрать. Он ещё минуту лежал неподвижно, пытаясь удержать расползающиеся края сна. Вода. Чьи-то руки в воде. Густая, вязкая тишина. И ощущение, что он – не он: другое тело, легче, суше. Густые волосы прилипли к лицу, мешали дышать, рёбра ныли от глубины.

Дьюк вылез из постели и нащупал кроксы, за ночь они стали не по размеру, будто принадлежали кому-то другому, хотя он носил их три года. Пустая бутылка из-под виски лежала на полу у тумбочки. Он не помнил, чтобы открывал её, но помнил, что вчера она была полной. В тумане он зашагал в ванную.

Мутное зеркало, заляпанное зубной пастой, отдавало спутанные лохмы, примятые к затылку, и тяжёлую челюсть – женщинам это нравилось: она делала его мужественным, прощала виски. Дьюку всегда казалось, что челюсть говорит: перед тобой человек, которому есть что сказать, но он не может разжать зубы, потому что правда внутри убьёт.

Он открыл кран и плеснул себе в лицо ледяной водой. Человек в зеркале начал меняться. Челюсть сузилась. Нос стал тоньше, античный, чуть с крючком. Глаза – больше, темнее. На него смотрела она.

Эльза. Хрупкое, нервное, невыносимо принципиальное существо. Он обожал её – когда они наедине. Когда она слушала, как он читает вслух, чуть склонив голову, как удивлялась смелости его мыслей, хотелось говорить бесконечно.

Но на людях… Мягкое, внимательное существо превращалось в воительницу, которая бросалась на каждую баррикаду, на каждую идею, каждую фразу, каждую мысль, выраженную им неточно, будто от этого зависела чья-то жизнь. Она залезала ему в голову: спорила, шумела, не отступала. Она была лучшей из них двоих: верила, что мир можно починить словами, упрямством, правдой.

Этим летом выходил его пятый роман. Пиар в Нью-Йорке, дебаты, телевидение, потом тур по Европе. Но в этом не было Дьюка – всё это было игра ради признания и денег. Он терпеть не мог себя в кадре, камера делала его плоским. И слова, которые он говорил в эфир, казались ему глупыми. Поэтому он пил больше. Для смелости. Или для обезболивания.

Вчерашний провал был зрелищным. Вместо того чтобы разнести демократов так, как делал это сотни раз на чужой кухне в три часа ночи с бокалом красного и такими широкими жестами, что Эльза уворачивалась и хлопала в ладоши, он сидел вяло кивая. Соглашаясь. Произнося чужие мысли голосом настолько своим, что сам удивился собственному лицемерию.

Потом, в отеле, он ждал её – злого, с привычным упрёком: ты понимаешь, что натворил? Ему хотелось этого удара, чтобы прийти в себя. Но она не пришла. Её просто не стало. Как будто стёрли.

Он моргнул. В зеркале смотрел на него Дьюк – смятый сорокапятилетний подросток в вине. Он наполнил ванну. Вытер руки о футболку и вернулся в комнату.

На столе был открыт ноутбук. Он открыл файл: ELZA_draft_5.docx и пролистал до одиннадцатой главы. На экране висело последнее предложение:

Масса воды сомкнулась над ней – плотная, окончательная, стягивая её в точку.

Она должна утонуть. Так он решил.

Но из какой-то глубины черепа, где сон или алкоголь ещё не высохли, всплыла другая фраза:

Она вырвалась на поверхность, жадно глотая жизнь.

Дьюк уставился на экран. Курсор терпеливо мигал. Так он просидел минут десять. Может, двадцать. Фраза не уходила. Стояла в голове наглая, живучая, как сама Эльза.

Пальцы легли на клавиши, он медленно набирал по букве, будто всё внутри сопротивлялось:

Она вы…

Остановился. Быстро удалил всё написанное, словно спешил вычеркнуть кого-то очень близкого из списка контактов. Вернул всё на место. Захлопнул ноутбук и покосился на мини-бар – единственное место, откуда доносился свет.

Дьюк вернулся в ванную и опустился в воду. Закрыл глаза. Вода дошла до подбородка, потом выше – до ушей, до темени. Стало тихо, как на глубине бассейна, где ничего не слышно, кроме собственного пульса.

Она была лучшей из них двоих. Поэтому должна утонуть.

Так он решил.

Часы в комнате мигнули красным. 00:11.

Вода стала остывать.