Глава одиннадцатая

Острый холод ударил в него — до костей, будто кто-то вылил ему на голову целый бассейн. На миг ему показалось, что он чувствует хлор — тот, что сдирает с горла слизистую. Он разлепил веки. Часы на тумбочке показывали 23:11. Он отключился, как зверь, и не помнил, как. Простынь под ним была мокрая — пот или остатки вечера, уже не разобрать. Он ещё минуту лежал неподвижно, пытаясь удержать расползающиеся края сна. Вода. Чьи-то руки в воде. Густая, вязкая тишина. И ощущение, что он — не он: другое тело, легче, суше. Густые волосы прилипли к лицу, мешали дышать, рёбра ныли от глубины.

Дьюк вылез из постели и нащупал кроксы — за ночь они стали не по размеру, будто принадлежали кому-то другому, хотя он носил их три года. Пустая бутылка из-под виски лежала на полу у тумбочки. Он не помнил, чтобы открывал её, но помнил, что вчера она была полной. В тумане он зашагал в ванную.

Мутное зеркало, заляпанное зубной пастой, отдавало спутанные лохмы, примятые к затылку, и тяжелую челюсть — женщинам это нравилось: она делала его мужественным, прощала виски. Дьюку всегда казалось, что челюсть говорит: перед тобой человек, которому есть что сказать, но он не может разжать зубы — потому что правда внутри убьёт.

Он открыл кран и плеснул себе в лицо ледяной водой.

Человек в зеркале начал меняться. Челюсть сузилась. Нос стал тоньше, античный, чуть с крючком. Глаза — больше, темнее. На него смотрела она.

Эльза. Хрупкое, нервное, невыносимо принципиальное существо. Он обожал её — когда они наедине. Когда она слушала, как он читает вслух, чуть склонив голову, как удивлялась смелости его мыслей — хотелось говорить бесконечно.

Но на людях… Мягкое, внимательное существо превращалось в воина, который бросалась на каждую баррикаду — на каждую идею, каждую фразу, каждую мысль, выраженную им неточно — будто от этого зависела чья-то жизнь. Она залезала ему в голову: спорила, шумела, не отступала. Она была лучшей из них двоих — верила, что мир можно починить словами, упрямством, правдой. Это было прекрасно. И безнадёжно.

Этим летом выходил его пятый роман. Пиар в Нью-Йорке, дебаты, телевидение, потом тур по Европе. Но в этом не было Дьюка — всё это было игра ради признания и денег. Он терпеть не мог себя в кадре; камера делала его шире. И слова, которые он говорил в эфир, казались ему глупыми. Поэтому он пил больше. Для смелости. Или для обезболивания.

Вчерашний провал был зрелищным. Вместо того чтобы разнести демократов так, как делал это сотни раз на чужой кухне в три часа ночи с бокалом красного и жестами так широкими, что Эльза уворачивалась и хлопала в ладоши, — он сидел вяло кивая. Соглашаясь. Произнося чужие мысли голосом настолько своим, что сам удивился собственной лицемерности.

Потом, в отеле, он ждал её — злого, с привычным упрёком: ты понимаешь, что натворил? Ему хотелось этого удара, чтобы прийти в себя. Но она не пришла. Её просто не стало. Как будто стёрли.

Он моргнул. В зеркале смотрел на него Дьюк — смятый сорокапятилетний подросток в вине. Он наполнил ванну. Вытер руки о футболку и вернулся в комнату.

На столе был открыт ноутбук. Он открыл файл: ELSA_draft_5.docx и пролистал до одиннадцатой главы. На экране висело последнее предложение:

Масса воды сомкнулась над ней — плотная, окончательная, стягивая её в точку.

Она должна была утонуть. Так он решил.

Но из какой-то глубины черепа, где сон или алкоголь ещё не высохли, всплыла другая фраза:

Она вырвалась на поверхность, жадно глотая жизнь.

Дьюк уставился на экран. Курсор терпеливо мигал. Так он просидел минут десять. Может, двадцать. Фраза не уходила. Стояла в голове наглая, живучая, как сама Эльза.

Пальцы легли на клавиши, он медленно набирал по букве, будто все внутри сопротивлялось:

«Она вы... »

Остановился. Быстро удалил все написанное, словно спешил вычеркнуть кого-то очень близкого из списка контактов. Вернул все на место. Захлопнул ноутбук и покосился на мини-бар – единственное место, откуда доносился свет.

Дьюк вернулся в ванную и опустился в воду. Закрыл глаза. Вода дошла до подбородка, потом выше – до ушей, до висков. Стало тихо, как в бассейне, как на глубине, где ничего не слышно, кроме собственного пульса.

На самом дне, пронеслась мысль: она была лучшей из них двоих. Поэтому должна утонуть.

Так он решил.

Часы в комнате мигнули красным. 00:11. Вода стала остывать.