Фрукторианец

Сентябрь взял эстафету и с полной уверенностью сменил сочные летние краски на пожелтевшие листья, джинсовки — на ветровки, а в качестве транспорта всё чаще и чаще намекал на авто. Впрочем, когда тебе двадцать, ты не особо замечаешь этих тонких перемен. Тебя не пугает ни предстоящая слякоть, ни холод зимы. Все эти лишние мысли лишь навевают тоску и отвлекают от свободы в голове. В крови достаточно дофамина, чтобы не замечать эти социальные фиксации.

В тот день у меня была хорошая тренировка, сытный обед и три свободных часа до работы. Мой ментор приступал к занятиям только в шесть. До шести нужно было что-то делать. Я решила заглянуть на рынок.

Всё блестело. Рынок наливался зрелостью. Груши — медовые, с тонкой кожей. Сливы — тёмные, терпкие. Яблоки — плотные, с холодком внутри. Первая хурма — ещё осторожная, но уже сладкая. Пройти мимо — невозможно. Виноград греческий — гроздья, почти на изломе сахара. Инжир мягкий-мягкий, раскрытый. А какая поздняя малина — налитая, с глубиной вкуса. С каждого прилавка доносились уверенные то ли рекомендации, то ли агитации.

Всё было отполировано до неестественного цвета и манило, манило, манило. Рассудок терял самость. Каждый раз при переходе от стола к столу я слушала рыночных советчиков и покупала, покупала всё то, что было совсем не нужно. Пакеты тяжелели, и я этого не замечала.

В этом небытии время пролетело быстро, лишь дома я обнаружила себя с приличным фруктовым багажом. Отыскав достойную металлическую тарелку, я выложила «дары» советчиков на блюдо, подсветила их лампой. И вот они стали похожи на восковые фигуры из музея мадам Тюссо. Красиво, желанно и чуждо.

Не прошло и недели — половина сгнила. Вторая пошла на компот. Рынок ждал снова.

На дворе снова сентябрь. Мне тридцать три, я живу в тёплой стране. Друг мой тоже. Его зовут Ли-рэй. Это не настоящее имя, настоящее я не помню или не хочу называть. Впрочем, разницы это никакой не сделает. Мы живём по соседству. Почти каждое утро я приезжаю к нему. Мы беседуем, я выкладываю фрукты теперь на его металлическую тарелку, и солнце подсвечивает их без лампы. Без сортировки здесь не обойтись. Те, что подгуляли, отставляю в сторону. Они для меня или моих творческих кулинарных фантазий. Свежие — для него.

Ли-рэй вообще очень избирателен и подвержен сезонности.

Сегодня он обожает папайю. Другие плоды его, кажется, не интересуют. Стоит ему коснуться сочной плоти, как вокруг рождается симфония страсти, и кажется, будто даже птицы, перепархивая с ветки на ветку, поют «Ave Maria».

Одним словом, я свидетель танца любви, который не встретишь даже в фильмах Трюффо. Разве что у этого танца есть конечность. До папайи Ли-рэй обожал гранат. До граната, кажется, клубнику. До клубники — может, киви? Припомнить всех та ещё задача.

— Что будешь делать с этим? — спрашиваю я, держа подсохший плод за хвостик.

Ли-рэй кинул равнодушный взгляд на миску.

— Очевидно, гранат испортился. Выкинь.

— Может, хотя бы сок?

— Дорогуша. Посмотри на этот урюк. Из него ушли все соки. Разве он сравнится с этой сочной красоткой? — он впился губами в половинку папайи и заурчал. — Не пробовал ничего лучше. Восхитительно!

Тремя годами ранее, без какого-либо преувеличения, Ли-рэй говорил то же самое про клубнику. Так обожал эту сочную красавицу, что мне даже казалось, будто у него вот-вот начнётся диатез.

— Ты не налегай так, насытишься быстро, — предупредительно заметила я. — И глядишь, вторая половинка отправится в смузи.

— Не умничай. Съезди за молоком лучше.

— Фрукторианец хочет лактозы? Это что-то новенькое.

— Поверь, тебе это надо больше, чем мне. Может, наконец, найдёшь то, что ищешь.

— Скажешь тоже. Какое-то особенное?

— Это уже тебе решать. Я своё особенное нашёл.

— Надолго ли?

Он запустил в меня подушку, но промазал. Не дожидаясь следующей атаки, я ретировалась в магазин.

Улица встретила самую неготовую меня. Чтобы не потерять себя окончательно, выбрала музыку, которую мне учтиво подготовили в приложении, и понеслась на мопеде по долгому маршруту — в самый дальний магазин.

На полках теснились десятки одинаковых пакетов. Они кричали: «Купи меня!», «Вкус фермы!», «Альпийская свежесть!». Напоминая рынок, навязчивые агитации за счастье, которого нет в коробке. В самом дальнем углу, под тусклым светом, стояла прямоугольная пачка. Белая, как больничная стена. Без коров, без лугов, без восклицательных знаков. Просто надпись чёрным по белому: МОЛОКО.

Это было похоже на правду.

Обратно маршрут пролетел быстрее. Видимо, новость о находке сама двигала время. Может, в этот раз удалось?..

Ли-рэй лежал на газоне, развалившись, словно сытый лев, и грелся на солнце.

— Нашла.

— Поздравляю. Кинь в холодильник.

— Разве ты же хотел…

— Хотел-хотел, перехотел. Я насытился. Так бывает.

— А что с папайей? — с тревогой поинтересовалась я.

Ли-рэй приподнялся на локтях, приспустил солнечные очки и пристально на меня посмотрел.

— Она сдохла. Как и все остальные. Посмотри на блюдо.

Там лежал плод, облепленный мухами.

Папайю было жалко. Не сказав ни слова, я прошла на кухню, достала плёнку и бережно обернула её в один слой. Чтобы окончательно не стухла, но и не наделав дырок в полиэтилене. Убрала в холодильник.

Так поступают со всеми святынями, которые больше никому не нужны.

— Слушай, а ты видела, у соседей растёт мангостин? — внезапно обмолвился Ли-рэй.

Качаю головой.

— За забором ты имеешь в виду?

— Ага!

— Ну да, это же их собственность.

— Но плод так сладок…

Ночью я не сомкнула глаз. Всё думала про этот мангостин. Перебирала мысли. Да, у соседей высокий забор. Но через него можно перелезть. Да, у них есть собака. Но собака знает меня — я кормлю её молоком, когда они уезжают. Она не залает.

Мангостин растёт в ближнем углу, ближе к нашей калитке. Мангостин созревает в конце сентября. Сейчас конец сентября.

Утром я завернула кроссовки в пакет, чтобы не оставить следов на земле.

Ли-рэй любит, когда я раскладываю свежие фрукты на металлической тарелке.

Наверное, я тоже люблю фрукты.